(no subject)



Все, что связано с Кушнером, стараюсь отслеживать с после статьи Алексея Машевского и Пурина, а тут случайно попал на передачу о нем на ТРК "Петербург". Снимал его Игорь Абрамович Шадхан (лауреат госпремии за "Контрольную для взрослых"). Знаю Шадхана давно и люблю, но тут он мешал своими торопливыми вопросами: "Лучший поэт? А Блок? А Ахматова? А Пастернак? А Мандельштам?" Может и путаю имена, но он не давал ответить, тем более, что речь шла о другом. Кушнер говорил об Анненском, считая его родоначальником поэзии ХХ века и своим учителем.


Начался же разговор с энергии поэтов. Бродский. - говорил Кушнер, - ярко, мощно начинал, а потом перегорел. Кушнер сказал, что больше любит ранние стихи Бродского. Он не говорил, о том, что каждому поэту отпущено свое "количество энергии", что у каждого сначала расцвет, а потом затухание и что не бывает ровно талантливых поэтов. Слишком со многими пришлось бы спорить, например о Пушкине, которого часто вспоминают, как "господипомилуй". Кушнер незаметно заговорил о традиции, считая, видимо, что она и позволяет держать "ноту". Тут-то он и перешел к Анненскому. Перешел не случайно. Был в этом тайный отсчет.


Он вспоминал Анненского, как родоначальника поэзии ХХ века еще и потому, наверное, что ему важна была не просто традиция, не список имен, а первая, общая для всех "нота", которая и оживляет энергию поэта, и создает невидимую мелодию поэтического языка именно в своем времени.


В этом была и скрытая полемика с "божественным глаголом", который в XIX и по наследству в ХХ веке понимался больше, как голос свободы или политическое просточтение Пушкина, и "Пушкин - наше все"; и полемика с Мандельштамом, назвавшим в начале ХХ века эту общую мелодию эллинской нотой петербургской поэзии; и полемика с Ахматовой, совсем не случайно изучавшей Пушкина, с Ахматовой, которую Кушнер хорошо помнит и о которой он незадолго до этой передачи опубликовал статью, вызвавшую недоумение и даже скандал.


Здесь-то, по-моему, и перебил его Шадхан. Я не ругаю его, боже упаси! На съемках ведущий и герой живут в двух разных временах, как бы они не старались договориться, причем каждый из них не похож на себя самого в обычной жизни, оба еще и опасаются друг друга, и не доверяют сами себе, и стараются помочь, и не прощают друг другу свои ошибки, и не могут терпеть тех, кто стоит рядом, и хотят, чтобы все их увидели, и еще многое, многое другое одновременно. Какая уж тут логика, казалось бы? Но Шадхан - виртуоз. В нем пробуждается скрытый до этого темперамент, он владеет ситуацией, ведет все к развязке, и делает сложное простым.

Вот попробуй с таким поспорить: напротив тебя Шадхан с "дудкой", с пристальными глазами, которыми он и Путина сверлил (вошел в образ!), черное дуло телекамеры, и ты сам, как на рельсах. Однако заминки как и не было. Кушнер доказал, что сбить его с мысли невозможно.


Расписываю тут "драматургию", а сам думаю, что все было не так. На записи все происходит так мгновенно, что подумать о чем-нибудь, оценить ситуацию и выстроить разговор просто некогда. Кроме того, ловлю себя на мысли, что я перепутал и порядок разговора, выстраивая свой сюжет из тех кусков, которые помню. Но не бред же это воспаленного ума? Впечатления мои и память не появились из ничего? За этим же слова Кушнера и Шадхана? За этим их логика, которую я запомнил, или "фокус" события, как писал Толстой, которое я пытаюсь комментировать.


И все же думаю, что Кушнеру удалось сказать то, что он хотел (хотя бы малую часть), потому что он говорил не о поэзии, а о себе. Да и можно ли говорить о теории поэзии, о лирике, об истории литературы в телепередаче? Немыслимо, необъятно.

Думаю, что он подводил итог. Уже тогда, в 2000 году, когда снималась передача. Вот потому и Бродского вспомнил, и об отпущенной поэту энергии заговорил. Да ведь и год был особенный. Последний.


Видимо ему важно было понять (или сказать уже ясное для него), что за "нота" давала голос одним поэтам и делала неслышными других, когда началось ее время и закончилось ли оно.


Он говорил о традиции, о том, что многие советские поэты, не признававшие связи с прошлой культурой, проиграли, а я понимал, что речь идет не о советских поэтах; он говорил о том, как ярко горел Бродский, а я думал, что он вспоминает себя; он вспоминал Ахматову, и мне казалось, что это исповедь человека, давно уже знавшего о перегородке времен, тем более, что он прочитал, конечно же: "Времена не выбирают, / в них живут и умирают".


Да и это не вся правда. Совпал, наверное, 2000 год с тем, что он говорил, потому что жизнь его сложилась по написанному, как это бывает в тех редких случаях, когда язык дополняет, усиливает голос поэта и заставляет двигаться его по гораздо более длинным рельсам.


Кушнер нефотогеничен, приплюснутый нос и большие очки в черной роговой оправе делают его лицо плоским и странным, он почти никогда не смотрит прямо, часто улыбается, закрывается самоиронией, говорит вяло и, будто, пытается отвернуться от вас, но я не знаю никого другого, кто ставил бы такие неотвратимые вопросы.

Не испробовано ли уже все, пока ты писал плохо и чуть лучше? Не остался ли ты вечным учеником? Ведь должно же это когда-нибудь кончиться? И не ради этого ли холодка все и делается?


Вопросы совсем не литературные, если вдуматься.

(no subject)


Мой сын спросил о девичьей фамилии бабушки, и я вспомнил, что ее родной брат был художником. Я послал сыну статью о нем, написанную одиннадцать лет назад.


Речь в ней шла даже не столько о нем, сколько о его внучатой племяннице, художнице, продолжающей династию миниатюристов Палеха, Мстеры и Гороховца. Оказалось, что и ее отец был художником-ювелиром.


На фотографии была представлена серебряная столовая посуда, которую он делал. И я увидел вдруг подстаканник, который мне достался от родителей. Рисунок совпадал полностью. Однако мой подстаканник был не серебряный, а мельхиоровый. Ширпотреб. Копия известной фабрики "Кольчугинский мельхиор", во Владимирской области.


Я представляю, как мама уговаривает отца зайти в Гостиный двор во Владимире, где они бывают каждый год. Отец относится к этому без восторга, но долго терпит, пока они не приходят в отдел посуды. Отец уходит, и мама расстраивается. Она хотела купить ему подарок, который все же нашла год спустя в Ленинграде.


Впрочем, это вымысел. Я помню, как отец пил чай из стакана с этим подстаканником, но где он был куплен, что помнил отец о своей родне, не знаю. И спросить не у кого.

(no subject)



Публикую эту статью, которую не один раз начинал читать и бросал, пока не понял, что это шедевр. Останавливает непричесанность, сумбурность, отсутствие плана, необязательность слов и очевидная непохожесть на письменную речь. Так не пишут. Это верно. Так говорят. Так ведут беседу, смотрят в глаза, берут за руку, передают интонацией то, что нельзя описать, и бросают на полуслове. 15 лет назад я назвал это “речевым автографом”. Тогда в “Сетевой словесности” была опубликована повесть Евгения Борисовича Белодубровского “Три М”, такая же странная, как и этот текст. Она затем публиковалась во многих журналах, вышла отдельной книгой,а недавно была переведена на немецкий. (Вот ссылка на нее). Эту статью не взяли журналы, и их можно понять. Это не линейная литература. Ее нельзя прочитать от начала до конца, нельзя цитировать. Можно только пережить, как одно слово. Слово памяти.

Революция



Наверно никогда еще по всему миру не ожидали перемен так единодушно, как в конце 2020. Разве что в 1945. В России заговорили о революции, осторожно назвали ее транзитом власти, и предсказали начало с января 2021 по сентябрь 2024. Многие вдруг решили, что так дальше нельзя.

Обсуждение ухода Путина стало уже общим местом в последние полгода, можно не обращать внимания на скандальные предположения о его тяжелой болезни, сама тема смены власти тоже кажется созданной искусственно. Однако экономические проблемы в связи с пандемией, усугубление властью политических проблем веером запрещающих законов и жестоким разгоном демонстраций, явная победа Навального в информационной войне с Кремлем, скандал с его отравлением и возвращением, размах политических протестов 23 января, международная изоляция России, дистанцирование элит от власти, и желание перемен у большинства населения ставит страну в состояние неустойчивого равновесия, и просто отмахнуться от этого нельзя. Тем более, что революции приходят внезапно и их, как правило, никто не ждет. Об этом совершенно правильно пишет в своей книге ругаемый многими Валерий Соловей и другие исследователи революций. Вспомните неожиданный август 91, или март 85, или Пятилетку пышных похорон.

Но я не собираюсь предсказывать революцию. Я не то чтобы ее не хочу, но отношусь к ней без восторга, когда думаю, что увижу горящие глазах борцов за справедливость и равенство, революционных судей, обличающих врагов народа и Сталинский режим, бывших соратников Путина, открывающих всему миру глаза на преступления кровавого режима, самораспускающуюся партию “Единая Россия” и сохраняющих стойкость КПРФ, ЛДПР и Савраску, разрешенный наконец митинг “Яблока”, собирающий толпу в 100 человек, и бурный рост новых политических сил, - “Здравствуй племя молодое, незнакомое!”

Однако меня интересует не сценарий революции, а ее результат. Результат же у нас всегда один - это переход от хаоса к диктатуре, от демократии к самодержавию, от Национального собрания к Национальному лидеру. Мы как бы возвращаем историю назад, тормозя ее ход, отступая от февраля 1917 к неограниченной монархии.

"... организованные революционеры, претендовавшие на руководство в ходе революционного кризиса, были преданы социалистическим идеалам равенства и пролетарской демократии. Тем не менее русская революция вскоре породила высокоцентрализованное и бюрократическое партийное государство, которое в конце концов сделало ставку на быструю индустриализацию страны с помощью командной экономики и террора," - пишет знаменитая Теда Скочпол в сравнительном анализе Французской, Русской и Китайской революции. Она же вспоминает слова Пола Эвича: “Величайшим достижением большевиков было не осуществление революции, а замедление ее темпов...”

Мы не думали о “замедлении темпов” пока не испытали все это на себе в 2012, 2014 и 2020 году. Но и сейчас вспоминаем не 1917 год, а сталинизм. Иначе говоря мы не ощущаем на себе влияния Русской революции. Американский социолог и политолог Джек Голдстоун считает, что “Русская революция 1917 г. должна считаться незавершенной вплоть до сталинских чисток 1930-х гг.” Однако повторение ее фабулы, последовательного перехода от свободы к авторитаризму, мы пережили только-что. Голдстоун считает, что революция заканчивается, когда “ключевые политические и экономические институты отвердели в формах, которые в целом остаются неизменными в течение значительного периода, допустим,  20 лет. Мы же ощущаем что-то еще, не поместившееся в это определение и влияющее на нашу сегодняшнюю жизнь. Это что-то - наша историческая память о революции 1917 года.

Нам проще представить прежнюю жизнь, Россию до 1917 года, чем французам, например, Старый режим и Французское королевство до 1789 года. Наше поколение помнит царскую Россию даже по жизни наших дедов. Французам преодолеть подобное расстояние с такой же легкостью невозможно. Они знают, но не помнят, а мы переживаем до сих пор. Это наша семейная история, которую мы видим, в фотографиях, документальной хронике, в зданиях Петербурга, Москвы и других городов, как давно знакомый сюжет.

Мы можем не думать об этом, не читать "Окаянные дни" Бунина, "Красный террор" Мельгунова, "Архипелаг" Солженицына и ничего другого, - плюнуть и забыть!  Но мы не стали сажать друг друга в 1991, избежали гражданской войны в 1993, не озверели и не растерзали друг друга в 90-е и каким-то непонятным образом перешли через пропасть. Потому что у нас есть уникальный исторический опыт.

Но этот же опыт позволяет нам соглашаться и на “замедление темпов” и даже ждать его “для обустройства России”. Мы считали в августе 91-го, что все начинается с чистого листа, и никто не смог бы сказать тогда, что гимн СССР опять станет государственным, а основную опасность будет представлять не КПРФ, а российская власть со своей правящей партией и “комсомолом”.

Напомню как это происходило. В мае 1995 года по инициативе Ельцина была создана проправительственная партия “Наш дом - Россия” во главе с Председателем правительства Виктором Черномырдиным. В ноябре 1998 года Юрий Лужков создал  правую партию “Отечество”, в августе 1999 он создал блок с организацией глав регионов “Вся Россия”, (сокращенно ОВР). В том же году премьер-министр Путин создает партию “Единство”, для поддержки своей кандидатуры на президентских выборах. 1 декабря 2001 года к ней присоединились избирательные блоки “Наш дом - Россия” и “Отечество - вся Россия”. После выборов 2003 года “Едро” получило 37,57% голосов в ГД и вместе с одномандатниками составила конституционное большинство. Дверь захлопнулась, прошло всего 12 лет.

Можно сказать, что “ключевые политические и экономические институты” не успели отвердеть за четыре года, и в этом все дело. Нет разделения властей, свободы слова и выборов. Но произошло ровно то же, что в 1917 году, когда России не хватило опыта либеральной жизни, в отличии от Франции в 1789, как это считает Теда Скочпол.

Новая смена власти скорее всего пойдет по знакомому пути. При всей свободе слова, честных выборах, независимых судьях, парламентской республике, оппозиции власти в парламенте, лет через 10-15, например, для противодействия партии “Единая Россия”, если она не самораспустится к тому времени, или другой силы реванша, будет создано политическое объединение для поддержки нового либерального, демократического президента, и все повторится.

Нам недостаточно сделать то, что сделали народы Прибалтики, Грузии, Украины, Польши, Венгрии, Чехословакии и других стран бывшего соцлагеря. Создание институтов демократического общества не значит, что их нельзя уничтожить у нас рано или поздно Можно развеять прах Ленина, разрушить мавзолей, запретить советскую символику, уничтожить памятники вождям, судить за оправдание геноцида народов СССР и оккупации других государств, объявить люстрацию всех чиновников, политиков и журналистов, помогавших прежней власти, - все это детская забава по сравнению с “замедлением темпов”.

Это исторические торможение есть не просто память, влияющая на нашу политическую жизнь, а временно-пространственный комплекс или хронотоп: “Динамика унаследованного. Судьба системы зависит от всех ее прошлых состояний, т. е. от ее истории. «Не дифференциальные уравнения, но функциональные» (Picard),” - писал академик Алексей Алексеевич Ухтомский, открывший это понятие в 1925 году.

“Известны хронотоп школьного урока, где формы общения заданы традициями обучения, хронотоп больничной палаты, где доминирующие установки (острое желание излечиться, надежды, сомнения, тоска по дому) накладывают специфический отпечаток на предмет общения и другое,” - описывает этот процесс Словарь общей психологии под редакцией А.В. Петровского.

Впервые о хронотопе в истории написал медиевист и культуролог Арон Яковлевич Гуревич в книге “Категории средневековой культуры”, М., “Искусство”, 1972, рассказывая об особенном восприятии пространства и времени в Средние века. В 2017 году понятие хронотоп использовал доктор наук, политик Григорий Алексеевич Явлинский в статье “Потеря будущего” для описания влияния Четвертой промышленной революции XXI века на мир и человека: “Хронотоп в нашем понимании – категория, характеризующая увязку (стыковку) пространства (некое содержание обстоятельств существования) и времени (прошлое, настоящее, будущее) в индивидуальном и общественном сознании. Хронотоп – закономерная связь пространственно-временных координат”.

Определение Явлинского ближе всего к тому, о чем я думаю. Меня интересует “русский классицизм”, единство места и времени действия повторяющееся с 1917 года. Все попытки построения демократии без учета этого явления будут возведением здания на песке.

(Продолжение следует)